Появился повод немного привести в порядок мой архив. Перебирая старые бумаги я наткнулся на свой рассказ почти полувековой давности, который нигде не был опубликован. Рассказ мне показался живым. Сейчас этот материал я бы излагал намного суше. Предлагаю его вашему вниманию. Возможно кому-то это будет близко. (Москва, 2026).

 

ОТРЕЗОК ПУТИ

 

Более 3 лет назад я эмигрировал из СССР и вывез с собой картины отца, Петра Адамовича Валюса. Оказалось, что показывать их людям здесь совсем не просто. Обнаружилось это очень быстро, еще в Вене, когда я со знакомой, говорящей по-немецки, обошел несколько галерей и музеев: музеи не заинтересованы в организации выставки неизвестного им художника, кроме того планы их выставок составлены на годы вперед, а галереи заинтересованы в товаре - выставке-распродаже.

Неожиданно для самого себя я оказался в ситуации, в которой испокон веков оказывались художники, пытающиеся добиться признания своего творчества. Мое положение конечно особое: картины писал не я, а мой отец, он умер, картин сравнительно немного - достаточно для выставок, но немногим более. С одной стороны эта особость делает невозможным использовать некоторые пути к признанию работ, доступные самим художникам, с другой стороны позволяет увидеть кое-что в отношениях публика - картины яснее.

У меня нет творческих терзаний по поводу: нужны ли эти картины кому-либо, имеют ли они художественную, духовную ценность. Причина этого  -  мое собственное мнение и кроме того они уже получили признание, неофициальное признание на родине, в Москве. 2 месяца при жизни отца и 4,5 года после его смерти раз в неделю мы - мать, родные, друзья - показывали картины зрителям в подвале его мастерской. Рекламы не было, люди приводили своих знакомых, те своих и т.д. Всего в мастерской перебывало около 50 000 человек. Правда, многие приходили по нескольку раз, так что меньше. Потом мастерскую отобрали - взломали дверь с милицией и вошли в пустые комнаты - картины мы увезли заранее.

Итак, сейчас я на Западе с картинами, ищу путей показывать их, стараюсь понять, как художники могут добиться признания.

Превратить работы в товар, или писать, учитывая вкусы покупателей, или, когда учет потребителя несовместим с самой потребностью художника писать, очень много работать, чтобы картин было много, даже варьируя собственные работы или переходя к техникам, допускающим воспроизведение, - гравюрам, офортам. Это не всем удается, например, не всем удается достаточно долго прожить, и вообще законы рынка не являются законами творчества. Для меня этот путь закрыт - картины написаны, художник умер. Можно конечно сделать копии - с рисунками это вполне доступно. Но основное в творчестве отца - живопись. А цветные копии не по карману.

Объединиться в группу. Художники так делают. Группа заметнее, устройство групповой выставки дешевле обходится каждому из участников. Объединяются часто друзья или близкие по творчеству. Но картины отца написаны в его собственной манере, он жил и умер в Москве, а я эмигрант и не художник. С кем и по какому признаку объединяться? А признак объединения ведь никакого отношения к картинам иметь не будет. Так что и само объединение не будет прочным.

Устраивать скандалы. Скандалов в истории живописи много. Иногда их вызывали работы, не рассчитанные на шокирование зрителя, а иногда в самих работах заметно намерение художника спровоцировать возмущение искусствоведов или публики. Что ж, картины отца не изменишь, но вообще этот способ выглядит не столь безнадежно, как предыдущие.

И наконец, наиболее естественный путь - Устраивать выставки без распродажи. Здесь я должен уточнить. Устраивать выставки в местах, не предназначенных для выставок - на улице, в замке, в страховом обществе., в ратуше, в школе, в конференц зале на Западе возможно. Одним из моих самых сильных потрясений было то, что разрешение на устройство выставки на улице, в центре города, я получил в течение четверти часа. Эх, в СССР бы такое!

Иное дело с выставками в помещениях, предназначенных для экспозиции картин. Обойдя безрезультатно несколько таких мест в разных городах, я сделал вот что: взял в министерстве культуры г. Штуттгарта (я здесь живу) список адресов всех музеев и союзов художников Баден-Вюртенберга. Списка для всей Германии у них не оказалось. Всего 48 адресов. Сделал 48 копий с каждой статьи в газетах о выставках отца (на улице, в замке и т.д. Все хвалебные) и разослал письма с копиями статей по этим адресам с просьбой о выставке, предложив показать устроителям работы или прислать им слайды картин. Получил 9 ответов - все отрицательные. Ни одной просьбы прислать слайды.

Так что места, предназначенные для выставок, или иначе, места, в которых организацией выставок занимаются профессионалы или иначе, места, включенные в список министерства культуры, для картин неизвестного художника закрыты. Им неизвестного.

Когда вам указывают на дверь, даже не театральным жестом: "Пойдите вон!", а вежливым письмом или отсутствием такового, то это бодрит: встряхивает чувства, освежает мысль. Почему никто даже не взглянул на картины или хотя бы на слайды? Отчего такая уверенность?

Может быть так: провинциальность? Ничего не произойдет, потому что здесь вообще ничего не происходит. И организуют лишь выставки, типичные для провинциальных городов: местных художников ("и у нас есть самородки") и заезжих знаменитостей ("выставка объехала полсвета и, вот, к нам!"). А тут неизвестный художник  из Москвы и нечем бахвалиться.

Или так: культура подержанных ценностей, привычка получать все из вторых рук, через экспертов, как то газеты, журналы, радио, телевидение и т.п. Хотя в данном случае, наверное, еще уже - если газета, скажем, то не любая, а именно та, которую они читают, или даже иначе - газеты, журналы и т.п. имеют свою стратиграфию - систему рангов - быть может даже 2 стратиграфии одну для личного пользования, другую для социального. Снобизм как принцип социальной ориентации.

Но ведь наверняка среди людей, выбирающих в молодости своей профессией искусствоведение, есть те, кто просто любит живопись. Неужели впоследствии происходит приспособление и естественный отбор, в результате которых на ответственные посты, на посты, где люди ответственны за организацию выставок, попадают лишенные независимого мнения и живого интереса функционеры системы? Системы культуры – сети учреждений. 48 письменных или молчаливых «нет» из 48 шансов впечатляют. Выглядят серьезно. Как в СССР.

Не знаю, относится это в полной мере только к Баден-Вюртенбергу или шире – к Германии, Западной Европе, Западу. К планете Земля?

Ладно, это профессионалы. В общем-то, картины здесь, на Западе можно показывать помимо них, Признание – это зрители. И я расскажу о них, не претендуя на глубину, потому что как знать, о чем думает человек, глядя на картину. И произведение искусства действует на человека не только во время осмотра. Быть может годы спустя. А судить я мог лишь по выражения лиц и замечаниям. Вот вкратце мои впечатления.

Лучшие зрители, те ради которых и устраиваются выставки, с самоотдачей и пониманием, так же как худшие, с бесцеремонными громкими замечаниями вроде "мазня сумасшедшего", встречаются редко. Намного чаще можно встретить уважение и желание помочь с организацией следующих выставок. Хорошо смотрят эмигранты, не только из СССР, но и из других соц. стран. Ну, как в Москве. Внимательно, как правило, смотрят антропософы, часто они приходят на выставку не одни и объясняют значение картин. Мне трудно понять эти объяснения. Сами картины кажутся понятнее. В речи мелькают слова "дух", "Рудольф Штайнер", лица у слушателей оживлены. Ну, и слава Богу.

На выставке в молодежном клубе "Форум 3" повесили не только картины, но и статьи в газетах об этих картинах. Многие посетители, войдя в комнату, сначала читали статьи, а потом поворачивались к картинам. Хорошо конечно, что западная пресса заслужила доверие читателей. Но все же видеть, как люди предпочитают информацию из вторых рук непосредственному восприятию грустно. Хочется спросить: «А с женщинами вы тоже так знакомитесь?» и вспоминаются брачные объявления в газетах.

Но чаще всего я слышал: «Почему такие агрессивные цвета? Почему картины тревожат? Зачем художнику это было нужно?» Или  так: «В мире очень много страдания и горя, хочется, чтобы искусство было светлее и радостнее». И конечно: «Эти картины я не могу повесить у себя дома».

В Москве тоже случалось слышать подобное, но несравненно реже. В количестве таких замечаний – разительное отличие зрителей там и тут. Можно отвечать, конечно. Например: «Искусство существует не для того, чтобы вас успокаивать». Или: «Вы читали Шекспира? Очень известный драматург. Писал трагедии». Или с равнодушием автомата: «Ответ в самих картинах, впрочем, не только этого художника. Можете убедиться, сходив в городской музей». Или выворачивая боль наружу: «Отец умирал, вот его последняя картина, вот эта, последний взгляд в жизнь, последнее обращение к людям. А эти цветы – последняя осень. Последнее - это один раз. У вас бывали в жизни единственные минуты?». А на замечание: "Дома не повесишь» можно посоветовать поменять обои или сообщить, что покупатели, в общем-то, есть, но картин не настолько много, чтобы их распродавать. Или рассказать о жизни в Москве в подвале мастерской покойного отца, среди картин, всех сразу. Или о том, что среди картин, в музеях можно отдыхать душой. От мелочности, узости, страха. Или что в музее можно чувствовать себя дома посреди совершенно чужой Германии.

Странное свойство у таких объяснений. Ваш собеседник всегда победитель. Чем яснее ваша мысль, чем больше в ней чувства, тем глубже поражение, отчетливее тщетность усилий и острее надоевший вопрос: "Зачем я тут?»

 

Штуттгарт, 1981год.